Ключ к книге "Дым наших грёз"




Ключ произведения

Дорогие читатели, в данном разделе приведён ключ, открывающий доступ к художественным и стилистическим особенностям книги «Дым наших грёз». Так как разъяснение некоторых моментов требует ссылок на текст, приведения цитат и пояснений, то читать этот текст имеет смысл только тем, кто полностью осилил книгу, ибо, не дочитав её, вы преждевременно можете открыть для себя интригующие сюжетные повороты. В конце книги имеется краткая заметка, напоминающая об этом ключе, и если вы набрели на этот раздел сайта уже прочитав её, то дальнейший текст будет вам интересен, а вот ещё не посвящённым в произведение читателям я рекомендую вернуться к нему чуть позже.

Вернуться и скачать книгу

Зачем же вообще нужен этот текст? Дело в том, что любой художник, несущий новаторскую идею в своих творениях вынужден разъяснять её смысл и особенности, потому как идеи его бывают попросту не понятны людям, из-за того, что ранее они не имели и не могли иметь ни освещения, ни толкования. Доподлинное понимание новаторских приёмов, как правило, имеется только в голове автора, в самом же произведении они бывают даже невидны читателю. И так в любом виде искусства будь то музыка, живопись, литература, кинематограф или архитектура — не имеет значения.

Хочу так же сразу оговориться, что в приведённом ниже ключе я не буду загружать вас разъяснениями стандартных литературных приёмов вроде того, что такое эпитет или олицетворение… я не буду разбирать героев, их диалоги, сюжет и реальные события, послужившие основой для фабулы, а только рассмотрю сугубо технические особенности текста и логику построения произведения, да и то не всё, а только те, что могут оказаться незамеченными. Я подробно остановлюсь только на индивидуальных приёмах, которые если и используются другими писателями, то во всяком случае крайне редко или в ином ракурсе, а также те приёмы, которые как мне кажется были использованы впервые, по крайней мере, я ни у кого их не встречал, но которые были необходимы книге для придания ей того вида, который она имеет сейчас. После столь объёмной оговорки, я думаю пора бы приступить и к самому разбору.

Пойдём по порядку


Как вы заметили, книга начинается с «Предупреждения», которое выступает в роли фильтра для отсеивания читателей с иными особенностями восприятия мира и непоколебимыми, а также единственно верными, как им кажется, воззрениями. Я не думаю, что моя книга способна принести им хоть какой-то интерес, а скорее даже, наоборот, она в состоянии вызвать у подобного рода людей только злобу и негодование. Поэтому я очень надеюсь, что этот маленький фильтр справляется со своей функций. Хочется также отметить, что к подобной технике «фильтров» я прибегаю не впервые. В моей первой книге «Мертвецам не дожить до рассвета» я также использовал сходный фильтр, начав книгу с длинного, для иных людей даже утомительного, описания природы, в надежде измотать и оттолкнуть любителей «лёгких» и «шаблонных» текстов. Как я в дальнейшем заметил по отзывам, этот фильтр со своей задачей неплохо справился.

Графический эпиграф


Я знаю, мы привыкли, что эпиграф — это нечто буквенное, облачённое в слова высказывание, но если разбираться в сути, в функции эпиграфа, то мы придём к тому, что главная его задача — это краткое напутствие или синоптическое обобщение всего произведения в одной коротенькой фразе. Так повелось, что фразы для эпиграфов заимствуются у других писателей или берутся из народных поговорок. Всё это было верно, и единственно верно для всех предшествующих книг, но на дворе уже совсем не XIX и не XX век, а XXI век. Он есть черта, которую переступает моя книга. В XXI веке, веке тотальной компьютеризации, когда не только печатная индустрия достигла своего апогея, но и область цифровых технологий сделала стремительный прорыв, игнорировать современные тенденции и возможности не только глупо, но и противоестественно. Конечно, иллюстрации к романам появились за долго до описанных технологических скачков, но вот эпиграфы если не исчезли, то остались в старом архаичном виде. Нет, я не считаю традицию словесного эпиграфа изжитой, но мой долг как писателя привнести в литературу нечто новое, и потому я вместо выдержки, цитаты поместил графический эпиграф, а именно творение Рене Магритта — «Сын человеческий». Он, да и обложка, выполненная вточь «Влюблённые» Магритта — оммаж художнику. И у кого повернётся язык сказать, что Магритт не писал, и у кого повернётся язык сказать, что его полотна не имеют смысла, а раз есть смысл, то он не хуже, чем цитата характеризует мой роман.

Говорящие имена


Я не люблю нарочитость говорящих имён, но «говорящие фамилии» — есть элемент классической русской литературы, и им не должно пренебрегать. Мои герои носят с виду заурядные фамилии, и я, признаться, не стремился в каждую фамилию вложить какой-то смысл, однако некоторые не столько имена, сколько прозвища (но ведь они же тоже антропонимы) характеризуют поведение и даже иногда облик героя. Не сложно догадаться о ком тут речь: Диоген, Квест, Фарисей, Костя Ёлкин и даже Волков Роман, его антропоним тоже говорящий, в некотором смысле.

«Чеховские ружья»


Вы, верно, не заметили, или заметили не все из них, но вот в начале книги, в первой главе, на стене того самого кафе уютненько устроилась четвёрка славненьких двустволок. Да, да, всё верно, это «чеховские ружья» или, если угодно, крючки соединяющие начало и конец романа. Их принцип в том, что каждое ружьё стреляет только раз, в конце. «Дым наших грёз» не детектив, но незаметные на первый взгляд моменты обрисовывают нам финал. Подобный принцип применял я и в повести «Мертвецам не дожить до рассвета». Там последнее предложение почти что вточь напоминает первое, хотя и с некоторыми огрехами.

Первое ружьё — «Домушник»

В названии кафе, по сути, сразу раскрывается его судьба, ведь на криминальном жаргоне домушник — это преступник, который промышляет кражами в домах. И если вы прочли произведение, то принцип действия этого «ружья», я думаю, вам ясен.

Второе ружьё — эхолитерация

Эхолитерация придуманный мной термин для обозначения литературного приёма, когда имя персонажа встраивается, кодируется в реплику или просто текст, для придания ничего не значащему предложению скрытого смысла.
Для лучшего понимания, приведу цитату, которую, уверен, вы так некстати позабыли, как нечто совершенно бесполезное. А зря!

— Антон, а это уже софизм, — колюче улыбаясь, подмечает Сергей Квест.
Диоген улыбается в ответ.
— Может быть, от части, — соглашается он.
— Софизмы, знаешь ли, способны погубить утончённую личность, — всё также гласит Квест.
Но это его предостережение проходит абсолютно незамеченным, а зря.


Не сложно теперь догадаться, что механизм действия второго «ружья» основан на игре слов.

Третье ружьё — появление Иры

Ого-го! Это ещё какое «ружьё»! Я думаю все помнят, как оно эффектно бахнуло в конце! Тут прочие слова и пояснения будут излишни.

Четвёртое ружьё — бог Кетцалькоатль

Тот самый бог, который, как считается в стенах «Домушника», способен исполнять желания, и коего обильно посетители, и в том числе герой, кормили грёзами своих желаний. Это ружьё, если вы запомнили, стреляет вслед за первым, и именно из-за него герой все грёзы превращает в дым.

Музыкальность произведения


Сложно не заметить звучание музыки в произведении. То тут, то там идут прямые указания на песни и музыкальные группы, а порою даже на звучащие в момент слова. Ужасно, что бумага не умеет передать мелодию, ну не записывать же между строчек ноты. Однако тот, кто хочет ощутить эти моменты в той атмосфере, в которой они писались, может включить звучащую мелодию и вновь прочесть эти отрывки.

Однако музыка звучит не только в виде приведённых музыкальных текстов, она так же проскальзывает мельком в виде цитат в речи некоторых героев, но местонахождение этих пасхальных яиц я раскрывать не буду, пускай достанутся тому, кто сам найдёт их.

Ассонанс


Ассонанс — это приём построения текста с повторяющимся звучанием согласных звуков. На мой взгляд, этот приём в нужные моменты прекрасно к-аве-рк-ает текст, передавая сложность восприятия происходящего или, наоборот, придаёт взгляду героя некоторую патетику.

Примеры:

На его руках цвета кроваво-красного кирпича как колония кораллов запеклась Костина кровь.

Газовым светом горит голубая гладь неба.

Целую в пышные горы гранатовых губ

Аллегории


Признаться, я не первый и уж точно не единственный, кто считает, что придерживаться шаблонных и привычных уху описаний в тексте — это моветон. Поэтому я так старался насытить текст совершенно фантасмагоричными сравнениями и придавал ничего незначащим предметам и явлениям параноидально-гипертрофированную значимость как вроде самолёта, который «крыльями режет закатное, кровоточащее небо», «куска масла», висящего в небе, жир которого слизывают псы, грома который пушка, и дождя, что точно кровь, которой напивается листва в ночь перед похоронами Диогена — вот лишь немногие из аллегорий.

Лексическое зацикливание


Перед тем как разбирать очередной мной разработанный приём, давайте обратимся для начала к его прародителю, лексическому повтору. Этот приём, пожалуй, чаще встречается в поэзии, если не считать анадиплосиса, которым кишат, на мой взгляд, тексты многих прозаиков; конечно, и я среди них не исключение, потому как благодаря именно этой стилистической фигуре как раз и удаётся передать ход и глубину размышления героя. Но здесь я хочу рассмотреть вовсе не традиционный тип лексического повтора, и даже не эпифору с анафорой, встречающиеся и у меня. Вы, может, помните:

И в этой людской свалке ненависть всюду: в воздухе — ненависть, в криках — ненависть, ненависть в каждом их взгляде, в каждом их слове, в каждом их шаге и в каждом взмахе руки — ненависть, ненависть в каждом камне.

Мне хочется представить вам совсем иной тип повтора, когда слова как бы зацикливаются сами на себе, и лишь через время повествованию удаётся вырваться из этой круговерти. Я делал это для того, чтобы усилить чувства, передать длительность события, нетерпение героя или рутину. А вот и сами примеры этого «зацикливания»:


Одна работа, другая работа, одна работа и снова другая… Или: работа, работа, работа, работа, работа, а потом выходной, и ты готовишь еду, прибираешь комнату, идёшь в магазин и ещё что-то...


Зелёный человечек сменяет красного, и я ступаю на беззвучные клавиши дорожного фортепиано: чёрная, белая, чёрная, белая, чёрная, белая, чёрная, белая… проносятся под моими ногами как мелодия.


Моя кожа будто раскачивается на температурных качелях: тепло — прохлада, тепло — прохлада, и снова тепло, и снова прохлада.


Но иногда я даже, применяя этот приём, зацикливал не слово и не два, а сходные слова, при этом так их перемешивая между собой, что, кажется, они одно и то же.


Каждый вагон тот — день. До издевательства похожий день на день. Вчера, сегодня, завтра… или позавчера, завтра, сегодня, вчера, послезавтра.

Документальность


Я обещал вам не копать в политику, но обойти документальность некоторых сцен я просто не могу. Мне было важно не только изобразить действительные события, но и сохранить их подлинную документальность, поэтому почти что все плакаты, тексты и речёвки, что встречаются читателю во время сцен, воспроизводящих митинги и столкновения, сохранены мной в изначальном виде. Я даже посчитал, что невозможно изменить речь Артёма Давидченко. Но, несомненно, самым важным с точки зрения документальности книги является момент зачитывания Ильёй Поваром списка убитых 2 мая. Конечно, он не мог читать его в тот день в том виде, в коем он был приведён в произведении. Тогда ещё не все тела прошли идентификацию, но было бы кощунством оставлять на месте человека не имя, оно есть меньшее, что мог я сделать в память жертв, а ничего незначащее примечание: «неопознанный труп».

Текстовая поэтичность


Известно, что поэзия — не только подбор точных, патетичных фраз, но и особое построение текста, измеряемое стопами. Да, да, совсем как будто бы шагами, которыми ступаем мы от слога к слогу с ударением. Так вот и я, шагая подобным образом по тексту, придал иным отрывкам книги возвышенную поэтичность. Я просто приведу примеры:

Я не могу назвать отечеством сию страну. Она вдруг стала не моя, вдруг стала чуждая как мать, всё время притворявшаяся матерью, но мачехой вдруг оказавшаяся ныне. Но а моё отечество, моя страна, мне тоже чужда. Она здесь враг! Враг людям, государству, и мне, мне тоже враг. Все смотрят на неё враждебными глазами, за ту войну, в которую она играет с нами.

Теперь давайте мы разделим текст на строки, как это принято в стихах

Я не могу назвать отечеством сию страну.
Она вдруг стала не моя,
вдруг стала чуждая как мать,
всё время притворявшаяся матерью,
но мачехой вдруг оказавшаяся ныне.
Но а моё отечество,
моя страна,
мне тоже чужда.
Она здесь враг!
Враг людям,
государству,
и мне, мне тоже враг.
Все смотрят на неё враждебными глазами,
за ту войну,
в которую она играет с нами.

Или другой отрывок:

Смерть старика — штука естественная, смерть молодого, не просто трагедия, а Тартар для родных и самых близких, не каждый остаётся целым после такой утраты, не каждый способен дальше жить, но даже пережившие такое светопреставление всегда и до конца их дней будут отмечены печатью смерти, внезапной и беспощадной, глухой ко всем молитвам, обещаниям, проклятьям. Вот так ты понимаешь истину: с природой не поспоришь, одной рукой она дарует жизнь, в другой сжимает смерть, которая и то лишь механизм безжалостного естества, бездушный инструмент, кромсающий на части жизни, души, веру. Взмах топора, и вот уже летят на части любовь и узы, дружба, братство и родство. И всё что дадено тебе будет отнято, но ты же человек, — наивное ты существо — живи, надейся, люби, плодись и развивайся, а смерть придёт, чтобы отнять всё это в тот час, когда ты выстроишь мирок, гнездо, свой скромный уголок земного счастья.


Смерть старика —
штука естественная,
смерть молодого, не просто трагедия,
а Тартар для родных и самых близких,
не каждый остаётся целым после такой утраты,
не каждый способен дальше жить,
но даже пережившие такое светопреставление
всегда и до конца их дней
будут отмечены печатью смерти,
внезапной и беспощадной,
глухой ко всем молитвам,
обещаниям,
проклятьям.
Вот так ты понимаешь истину:
с природой не поспоришь,
одной рукой она дарует жизнь,
в другой сжимает смерть,
которая и то лишь механизм
безжалостного естества,
бездушный инструмент,
кромсающий на части жизни,
души, веру.
Взмах топора,
и вот уже летят на части
любовь и узы,
дружба, братство и родство.
И всё что дадено тебе
будет отнято,
но ты же человек, —
наивное ты существо —
живи, надейся,
люби, плодись и развивайся,
а смерть придёт,
чтобы отнять всё это
в тот час,
когда ты выстроишь мирок,
гнездо,
свой скромный уголок земного счастья.

И ещё:

Любовь…
Весна…
До этого ты их в расчёт не брал,
но вот они пришли,
и всё наполнилось особым смыслом.
Избитые предметы видятся теперь совсем с другого бока.
Так вот же кто способен так подбросить мелкую монету,
что единица в миг преобразится в аверс —
профиль короля.
Не перестать счастливо улыбаться.
Даже одна фигура на доске
способна изменить расклад всей партии,
играемой тобою с жизнью.
Все предыдущие шаги уже не важны.
Теперь твой конь способен мчаться прямо —
в жизнь,
а не сворачивать упрямо в бок,
в канаву.
Ты для всего открыт,
и мир,
приподнимая занавес,
впускает тебя в зал из-за кулис.
Прохожие —
мерещится тебе —
уж братья,
любое дуновение ветра —
уже не просто форма проявления стихии,
но сам пульс жизни,
дыхание природы,
шорох чувств Земли;
представить только,
этот поток свежести
до лобызания тебя своими эфемерными устами,
должно быть, облетел десятки стран,
одна загадочней другой,
и повидал и море,
и леса, и горы.
И даже чёртов мусор,
разбросанный некстати под ногами,
вдруг кажется не гадостью людской,
а только человеческим изъяном.

Последний штрих


Ну и последнее, вернее, последний знак. Я не ошибся, он там поставлен не случайно.
Контакты
Следите за новостями и обновлениями в разделе Статьи или в соц. сетях.
Все приведённые на сайте тексты являются интеллектуальной собственностью автора. Автор не жадина, но при копировании информации с сайта вам необходимо указать этот сайт, как источник информации, или сослаться на имя автора. Использование текстов книг для размещения на сторонних сайтах или коммерческого использования без согласия автора запрещено.

Email для связи: book-kolosov@yandex.ru
Made on
Tilda